Skip to content
Navigation
Home Что такое "русский мат" и как устроен "Словарь мата"? А. Плуцер-Сарно. Словарь русского мата в 12-ти томах Источники словаря: барковиана, матерные народные пародии, смехоэротический фольклор Большой и Малый Петровский, Морской и Казачий Загибы Оды XVIII-XXI вв. Поемы XVIII-XXI вв. Сказки ХIХ-XXI вв. Эпистолы XVIII в. Елегии XVIII в. Басни и притчи XVIII-ХХI вв. Надписи, билеты, эпитафии, сонеты, загатки, эпиграммы, азбуковники Песни XVIII в. Разные пиесы Трагедии, драмы XVIII-XXI вв. Пародии, проза Исторические пиесы Обсценные граффити, надписи Современные анонимные стихотворения Тексты "падонков" Источники словаря: авторская матерная литература XVIII-XXI вв. Философия пизды и другие статьи автора Интервью с автором, рецензии, истории Указатели барковианы, библиографии словарей, список источников словаря История барковианы История русских словарей Словари мата XIX-XX вв. Словари воровского жаргона ХХ века Исследования разных авторов
 




Personal tools

Душенька


В ряде списков с подзаголовком - "Древнее повестование в вольных стихах". Травестийное переложение поэмы И. Ф. Богдановича "Душенька", которая была опубликована в 1783 г. В ОР РНБ в СПб. есть список поэмы, помеченный 1811 г. Это может быть и дата переписывания и дата создания, первое - вероятнее. Стало быть поэма предположительно была написана в начале ХIХ в. Там же, в списке РНБ указан автор - Осипов. Нельзя исключать авторства Ивана Даниловича Осипова, человека из ближнего окружения А. В. Олсуфьева, воспетого им во множестве стихотворений 1760-х - 1780-х гг. Однако это красивая, но сомнительная гипотеза.

Песнь первая

Не Ахиллесов гнев и не осаду Трои,- 
Еблися боги, и еблись герои,-
Но Душеньку пою, 
Тебя, о! Душенька, Амуру на хуй призываю:
Готовь пизду свою, 
Не сам я еть хочу, но сводничать желаю. 
Не лиры громкий звук - услышишь ты свирель. 
Стремлюся я воспеть твою растленну щель.
Не робок молодец, ебака наш не трусит, 
Хоть вдруг дай три пизды, по яйцы всем влупит;
Венерин сын давно уж дрочит свой хуишко, 
Увидишь, как забьет елду свою мальчишка. 
Так взачесть не еблась и мать его Венера,
Хотя ее ебли все боги и зефиры,
Вулкан ее ебал, ебли ее сатиры,
Но ебле против сей все дрянь и все химера;
Ведь он в числе богов, по-божески ебет, 
Пускайся, не робей, бог фрянок не привьет:
Хуй держит в чистоте, муде перемывает,
Поганых не ебет, все целок проебает.
Издревля Апулей, потом де Лафонтен,
На память их имен,
Ярились и трясли на Душеньку мудами,
Воспели Душеньку и в прозе и стихами.
Помедли, Аполлон, Парнасских муз блудить,
Дай помощь мне пропеть,
Как Псишу будет еть:
Успеешь им еще десяток раз забить.
Во Древней Греции - прошло тому давно,-
Как царских жен ебли с боярскими равно.
Ебали их цари, ебали и жрецы,
Ебали баре их, ебали кузнецы.
Царицы не гнушались,
И мелкие дворяне,
Купцы, жрецы, мещане
С царицами тогда до страсти наебались.
И в царское то время 
От ебли таковой размножилося племя.
Меж многими царями
Один отличен был
И плешью и мудами;
В три пяди хуй носил,
В оглоблю толщиной,
Был тверд, как роговой;
И к масти сей в прибавок
Под сотню бородавок
Круг плеши украшал.
Был обществу полезен
И всем богам любезен.
Чужих жен не ебал.
За скромность такову Юпитер в награждение, 
Царице и ему под старость в утешенье
Трех дщерей ниспослал. 
Прекрасных он имел всех трех сих дочерей, 
Счастливей ими был всех греческих царей.
Меньшая двух была пригожей и белея,
Примерна красотой, как белая лилея,
Прекрасные соски на титечках сияли, 
Коричневы власы лоб пизд ей покрывали, 
И промеж мягких губ пизденки секелек
Кивал, блистал, сиял, как розовый цветок.
Красы ее такой не знаю дать примеру.
Едина мысль моя,
Что с задницей ея 
Забыт Венерин храм, забыта и Венера. 
Наполнен был людьми отца царевны двор, 
Веселия, игры, утехи стал собор.
Подобен царский двор там божеским стал храмам,
Чистейша жертва ей курилась фимиамом.
Забыты храмы все Цитерина страны, 
Забыты и жрецы и все оставлены. 
Народ не стал их чтить, не в моде они стали.
Им негде взять пизды, друг друга уж ебали. 
Все храмы сиротели, 
Зефиры отлетели, 
К Венерину споведу,
Все к Душеньке в пизду.
Непостоянные амуры,
Царевне строя куры, 
Цитеру оставляли,
Вкруг Душеньки летали, 
Царевну забавляли 
И, ползая у ног,
Смотрели в секелек. 
Богиня красоты, узнав сему причину, 
Что храм ея презрен,
Цитер весь унизен,
И, гневом воскалясь на Душеньку безвинну,
Хотела отомстить, 
Амура упросить 
Психею погубить.
С досады в кровь пизду Венера расчесала,
Вулкановой биткой до жопы разодрала,
Амура в храм к себе зефиров звать послала. 
При входе в храм его вот что ему вещала:
- Амур! Амур! Вступись за честь мою и славу, 
Ты знаешь Душеньку иль мог о ней слыхать,
Простая смертная, ругается богами, 
При ней уже ничто твоя бессмертна мать. 
Все боги вострясли от ужаса хуями.
На славу со всех стран все к Душеньке бегут.
И боги в небесах богинь уж не ебут.
Всяк дрочит свой елдак, на Душеньку ярится, 
Юпитер сам ее давно уж еть грозится, 
И слышно, что берет ее к себе в супруги.
Гречанку мерзкую, едва ли царску дочь, 
Забыв Юнонины и верность и услуги, 
Для Псиши дрочит хуй, он дрочит день и ночь.
Какой ты будешь бог и где твой будет трон, 
Когда от них другой родится Купидон,
Который у тебя отымет лук и стрелы?
Ты знаешь: дети все Юпитеровы смелы. 
Блудить он будет всех, ему кто попадется, 
Почтенна мать твоя с его муд не свернется,
И еблею такой привьет мне пиздорык;
На Душеньку сей гнев твой должен быть велик.
И, чтоб остановить ужасную напасть,
Ты должен показать над Псишей свою власть.
Соделай Душеньку несчастною вовек,
Чтобы уеб ее прескверный человек.
Поганый был бы хуй, и шанкер, и бабон
Сидел бы на хую,
И Душеньку сию
Уеб он в афедрон;
Чтоб спереди пизду до пупа разорвал,
Под титьку, в рот и в нос ей хуем бы совал,
И мерзостью такой он фрянки б ей привил,
Во фрянках бы у ней чтоб нос бы прочь отгнил;
Чтоб краса ее увяла
И чтобы я спокойна стала. - 
Амур хоть не хотел, но должен обещать 
За дерзость Душеньку порядком постращать. 
Он гнева матери оспаривать не смел 
И, давши слово ей, вспорхнул - и улетел. 
Не в долгом времени пришла богине весть,
Которую зефир спешил скорей принесть, 
Что Душенька уже оставлена от всех
И что ебаки все, как будто бы в посмех,
От всякой встречи с ней повсюду удалялись 
И больше они ей с хуями не казались. 
Что Душенька уже сама по ебле разъярилась, 
Оставя гордость всю, Венере покорилась;
Что двор отца ее крапивою порос,
Что с горести Царя прошиб давно понос.
Таких чудес престранный род
Смутил во Греции народ. 
Все подданны, любя царевну, прослезились,
А царская родня не менее крушилась.
И сами ей везде искали женихов,
Но всюду женихи страшились
Гневить Венеру и богов;
Что Псиша - царска дочь - ни с кем не уеблася,
И с грусти таковой в народе завелася
Невстаниха, какой еще и не бывало,
От сих времен ебак несчастия начало;
Всех прежде у Царя хуй сделался как лыко,
Потом во всей стране, от мала до велика,
Хуи все лыком стали
И целок не ебали.
Но должно обратить на Душеньку свой взор.
Сошлася вся родня к Царю на царский двор. 
Чем кончить зло, не знали, 
Все думали, гадали,
Как Душеньке помочь,
Чего был всяк не прочь.
Изделавши совет, все вместе согласились, 
Спросить о Душеньке Оракула решились. 
Оракулом был дан Царю ответ таков,
Читатель! сам смотри, толков иль бестолков:
"Супруг для Душеньки, назначенный судьбами, 
Есть чудо с крыльями, который всех язвит. 
Кого копнет в пизду, та в радости забздит. 
С предлинною биткой, с широкими мудами. 
Когда в веселый час захочет пошутить,
Сам Царь не отойдет, велит его блудить,
И на хуй к кобелю посадит дочь жрецову, 
Противиться никто его не смеет слову,
Все блядские дела берет под свой покров.
Никто не избежит ужасных сих оков, 
Он молод или стар - закрыто то судьбами, 
Почтен между людьми, почтен между богами. 
Судьба и боги все определили так:
Сыскать к супругу путь дают особый знак. 
Царевну пусть ведут на ту из гор вершину,
Хуй где все растут, пиздами испещренна. 
Не знает мир о ней, не знает вся вселенна. 
И там ее одну оставят на судьбину, 
На радость и на скорбь, на жизнь и на кончину". 
Ответ сей сродникам отнюдь не полюбился. 
Оракула бранили,
И все судили,
Какой бы был злой дух, на Псишу что ярился? 
Мудами все качали,
Все думали-гадали,
И наконец 
Царь, Душенькин отец,
Не знав, куда вести, в путь Псише отказал.
Таков ответ Царя царевне невзлюбился.
Давно уже ее пизденочка чесалась,
Не знавши, хуй где взять, мизинцем забавлялась,
От ярости такой и секель шевелился.
Притом сама она была великодушна,
Сама Оракулу хотела быть послушна,
Кто б ни был, где б ни будь, 
Желая поскорей пизденку протянуть, 
- Живите в счастии, - сказала она им,-
Я вас должна спасти несчастием моим;
Пускай свершается богов бессмертных воля,
Судьба моя меня к тому, знать, так ведет;
Пущай чудовище меня и уебет;
Умру я на хую, моя такая доля. -
Меж тем как Душенька вещала так отцу,
Совет пустился плакать снова,
И слезы тут у всех катились по лицу.
Но в горестнейшем плаче
Никто с Царицею сравниться не возмог..
Она пускала стон и жалобу всех паче,
То, память потеряв, валилась часто с ног,
Венере шиш казала,
Оракула ругала
И с горести пизду до жопы раздирала. 
То, секель ущемя Оракулу свой в зубы,
Пиздою мазала ему и нос и губы;
В ругательство ж еще обоссала.
В смятеньи таковом немало пробыла. 
Вещала так ему: - Доколь она жива,
Не ставит ни во что Оракула слова,
И что ни для такого чуда
Не пустит дочь оттуда. - 
Но хоть она во всю кричала мочь,
Однако, вопреки Амур, судьбы и боги,
Оракул и жрецы, родня, отец и дочь
, Велела сухари готовить для дороги. 
Царевна с радости не знала что начать 
И снова начала перстом в пизде копать,
Так думая в себе: "Хоть чудо будет еть,
Но он ведь не медведь;
Хоть звери там живут, 
Подобных звери там, зверей же и ебут".
И с мыслею такой оставя дом и град,
В дорогу сказан был уж девушки наряд.
Куда, - от всех то было тайно.
Царевна наконец умом
Решила неизвестность в том.
Как все дела свои судом
Она решила обычайно.
Сказала всей родне своей, 
Чтоб только в путь ее прилично снарядили
И в колесницу посадили 
Без кучера и без возжей.
- Пускай по воле лошадей, 
Судьба, - сказала, - будет править, 
Найдет счастия иль бед,
Где должно вам меня оставить. -
По таковым ее словам 
Недолги были споры там. 
Готова колесница. 
Садится царска дочь и с нею мать Царица. 
Тронулись лошади, не ждав себе уряда. 
Везут без поводов,
Везут с двора, везут из града, 
И наконец везут из дальних городов;
В сей путь, порожний или дальний, 
Устроен был Царем порядок погребальный.
Двенадцать воинов вокруг свечи несли, 
Двенадцать девок им в кулак бычка трясли,
Двенадцать человек плачевно воспевали,
Баб столько же у них площиц из муд таскали;
Царевнину несли хрустальную кровать,
На коей Душеньку там будут проебать; .
Двенадцать человек несли ее коклюшки,
Которыми в ночи царевна для игрушки
Изволила копать частехонько в пиздушке.
Потом в наряде шел жрецов усатых полк,
Стихи Оракула несли перед собою.
Тут старший жрец стихам давал народу толк,
И с важным он лицом потряхивал елдою.
Впоследок ехала печальна колесница,
В которой с дочерью сидела мать-Царица;
У ног ее стоял урыльник иль кувшин,
То был плачевный урн, какой старинны греки
Давали в дар, когда прощались с кем навеки.
Потом, спустя штаны, у самой колесницы 
Шел Душенькин отец возле своей Царицы;
Царица хуй его в пригоршинах держала, 
А Душенька на них от ярости дрожала. 
Толпами шел за сим от всех сторон народ, 
Желая кончить им счастливо сей поход. 
Иные хлипали, другие громко выли, 
Не ведая, куда везут и дочь и мать;
Иные в горести по виду тако мнили, 
Что Душеньку везут Плутону проебать.
Иные устилали
Пред Псишей путь цветами;
Другие протирали
Жрецам глаза мудами.
И много таковых презреньем их ругали, 
За то, что Душеньке они всё к худу предвещали.
И, возвратяся в дом,
За диво возвещали.
Другие божеством
Царевну называли.
Вотще жрецы кричали,
Что та царевне честь
Прогневает Венеру;
А следуя манеру,
Толчком иль как ни есть,
Народ хотели прочь отвесть.
Но паче тем народ, волнуясь, разъярился,
До смерти всех жрецов заеть он вмиг грозился. 
Иные, воспалясь, из шайки их таскали 
И хуя по три вдруг им в жопу забивали. 
Забыли, что гневят и святость и Венеру,
Ебут они жрецов по новому манеру:
Ебут их в рот и в нос, ебут их в сраку, в уши,
Мотают на хуи жрецов святые туши.
Большому ж из жрецов бычачий хуй забили.
Их Царь со всем двором насилу усмирили,
Избавя тем жрецов от страха и напасти.
Но всё народ бежал, противясь царской власти.
Забыв Венеры вред
И всю возможность бед,
Толпами шли насильно
За Душенькою вслед,
Усердно и умильно,
Не слушаясь Царя, за Душенькой бежали.
Куда же путь их был, того совсем не знали.
Не долго ехавши путем и вдоль и вкруг,
К горе высокой вдруг поближе подступили. 
Там сами лошади остановились вдруг
И далее не шли, как много их ни били. 
В подошве той горы престрашный хуй торчал,
Се явно признак был, Оракул что вещал,
Что точно та гора, все вместе подтвердили,
На коей высоту царевну возводили.
Вручают все ее хранительным богам.
Ведут на высоту по камням и пескам.
Ни лесу, ни травы они здесь не видали, 
Лишь только по холмам одни хуи торчали.
В других местах-
Пизды в щелях
Топорщились, сидели
И секелем вертели.
И многие от страха тут,
Имея многий труд,
Зажмурившись, бежали
И шапки растеряли.
Другие молодцы -
Большие наглецы -
Под камешком пизду в пещере находили,
Дорогой идучи их всячески блудили.
Сама Царица-мать
Изволила набрать
Хуйков с десяток на дорожку,
Себя чтоб забавлять от скуки понемножку... 
Но можно ль описать Царя с его двором,
Когда на верх горы с царевною явились?
Когда с печали все пред нею ублудились,
Желая также ей уеться,-и потом
С царевною простились,
А после вскорь и Царь, согнутый скорбью в крюк, 
Похож на страждуща во фрянках елдака,
Когда он слезы льет от зла хуерыка,-
Насильно вырван был у дочери из рук.
Тогда и дневное светило,
Смотря на горесть их разлук,
Казалось, будто сократило
Обыкновенный в мире круг,
И спрятаться спешило
К Нептуну под муде.
Лучи свои сокрыло
В Фетидиной пизде.
Тогда и день и ночь,
Одну увидя царску дочь,
Ко Мраку на хуй села
И эху одному при Псише быть велела.
Покрыла Душеньку там черным покрывалом 
И томнейшим лучом едва светящих звезд.
Открыла в мрачности весь ужас оных мест.
Тогда и Царь скорей предпринял свой отъезд, 
Не ведая конца за то ль сменить началом.

 

Песнь вторая

В упадке днесь Парнас,
Во фрянках Аполлон,
Измучен и Пегас,
Пропал весь Геликон.
На музах пиздорык,
Везде нестройный крик.
Сему велику диву
Я возвещу причину справедливу.
Да знает о том свет,
К Парнасу, как собак,
Набралося писак.
Там места уже нет
Писателю кичливу
И к славе горделиву.
Другой хоть не учен,
Не знает аз и буки,
Парнасом восхищен,
Перо хватает в руки.
Иной с бордели рдяный,
Другой с трактира пьяный,
С распластанной елдой.
С отгнившими мудами,
Кастальского водой
Полощется ключами.
И музы в той воде
Поганой полоскались,
Французскою в пизде
Болезнию терзались. 
И поганью такой Парнас весь заразили.
Во фрянках ездоки Пегасу то ж снабдили. 
Чумак здесь стал писатель, 
Фабричный сделался поэт,
Подьячий стал мечтатель,
Дьячок уж рифмами блюет
И мнит, что он - писатель. 
И славный столь союз 
В харчевню загнал муз.
Не видно Геликона, 
Не слышен Аполлон,
Там каркает ворона
И гул идет, и стон.
Одни кропят стихи,
Другие подсмехали,
И первых вопреки, 
Сатиры написали, -
Писцов критиковали. 
Я критики такой, 
Чтобы иметь покой, 
Желаю избежать. 
Прошу читателей 
Над Псишей не смеяться, 
А кто пошутит ей,
То в рот тем наебаться. 
И просто, без затей, 
Не сказку я пишу,
Не вздорну небылицу,
Но милую Душу 
В стихах изображаю
И правду Божьих дел
Вселенной воспеваю. 
Амурой хуй дрочу
На царску дочь-девицу.
Нескладен хотя слог,
А все не для тебя. 
Хоть хую я ебу, 
Но тешу тем себя. 
Я Псиши на горе 
Теперь возьму черты.
Представлю страх,
Какой являла вся природа,
Смотря на Душеньку,
В пространстве темноты
Оставшу без отца,
Без матери, без рода.
Меж камней, меж песков,
Меж пизд и меж хуев,
Меж страха, меж надежды,
Подъемля к небу вежды,
Уста свои она
Лишь только что открыла
Печальну жалобу
На небо произнесть,-
Слетелась со всех стран
Хуев несметна сила,
Помчались к небу с ней.
Куда? Никто про то не знает.
И царское дитя
Чуть-чуть не обмерла,
По воздуху летя.
Зефиры в виде муд,
Носясь на высоту,
Взвевали ей подол
У платья на лету.
Глядели ей в пизду,
Чудились сему диву
Но, видя наконец
Царевну едва живу,
Приятным голоском
Зефир ей страх пресек.
Сказал с учтивостью,
Приличною зефиру,
Что он ее несет
К блаженнейшему миру,
К супругу, коего
Оракул ей прорек.
Что всё супруг давно
Хуй дрочит для супруги
И что зефиров полк
Назначен ей в услуги.
Амуры в елдаки
Пред ней оборотились.
По воле же его
На той горе явились,
Чтоб с яростью на них
Дочь царская взирала, 
Скорее хуй забить 
Себе бы пожелала. 
Точь-в-точь Приапов храм
Для ней соделан там. 
Мудами сотворен
Он только на часок, 
Чтоб там, пизды где трон, 
Дул тихий ветерок.
Амуры, вкруг летя, 
Те речи подтвердили
И Душеньку тогда
От страха свободили. 
Чрез несколько минут 
Зефир ее вознес
К селенью некому
Меж облак и небес.
Оставя средь двора, 
Мудами повертели, 
К пизденке приложась, 
От Псиши отлетели. 
Тут взорам Душеньки
Открылась тьма чудес,
Великолепные представились чертоги. 
Там своды яхонты, 
Тьма серебряных столов, 
Из злата сделаны.
Небесные то боги.
Венера вверх пиздой 
На мраморе лежала 
И левою рукой 
У Марса хуй держала.
А правой за муде 
Вулкана разъяряла.
Копать в своей пизде
Зевеса заставляла. 
На бочке изумрудной 
Тех позади статуй 
Со склянкой Бахус пьяный
И с кистью виноградной
Дрочил себе там хуй.
Церера вверх пупком
С пшеничным колоском
Всем милость раздавала-
Горстями хлеб метала.
Диана, застыдясь,
От них отворотилась.
Богов сих скверность презирала,
Пизду платочком прикрывала.
Близ их в быке Юпитер-бог
Европу раком ставит,
Златым дождем в чертог-
В пизду Юноне каплет.
И много там божков различна положенья.
Таков был первый вид.
Читатель, примечай,
Что Душенька тогда
Из мрачнейшей пустыни
Уж в образе летящей вверх богини
Нечаянно взнеслась в устроенный ей рай.
Лишь только что вперед
Ступила Псиша раз,-
Тут кучею бегут
Навстречу к ней тотчас
Из дома сорок нимф
В наряде одинаком.
С почтением перед ней
Становятся все раком
И с радости они
Пизденки заголяли.
Тем Душенькин приход 
Амурам изъявляли.
Увидя сей признак, амуры все слетались
И с нимфами тогда до сласти наебались.
Друг с дружкою они играли чехардой,
Бежа за Душенькой в готовый ей покой.
Зефиры в тесноте
Толкались головами,
Исподтишка в пизде
Копали нимф перстами.
Себе всяк на уме еб Псишу в зад тайком. 
И Псише делали какую должно честь.
Хотели на себе царевну в дом принесть, 
Но Душенька сама пошла к двору пешком.
И к дому шла она среди различных слуг
И смехов, и утех, летающих вокруг.
Читатель так видал собачью свадьбу в поле,
Как к суке кобели с почтеньем приступают,
Со всех сторон сбежась десятка два и боле 
И нюхая под хвост, с задора они лают.
Царевна посреди сих почестей отменных 
Не знала, дух то был иль просто человек,
Что хочет ее еть в чертогах сих блаженных, 
Оракул ей кого в стихах своих прорек.
Вступая в дом, она супруга зреть желала,
Проеть себя скорей желанием пылала
И с нетерпением служащих вопрошала. 
Но вся сия толпа, что вкруг ее летала,
Царевне то сказать не смела и молчала.
Отсюда провели царевну в те чертоги,
Какие созидать лишь могут только боги.
И тамо Душеньку в прохладе от дороги
В готовую для ней купальню провели.
Амуры ей росы чистейшей принесли, 
С духами для нее другие несли мылы, 
Какими моются к Приапу кто идет,
Чтоб к ебле подкрепить свои ослабши силы. 
Кто им помоется, тот лишний раз ебет. 
Царевна в оный час хотя и гостедом,
Со спором и трудом,
Как водится при том,
Взирая на обновы,
Дозволила сложить с красот своих обновы.
Осталась нагишом. Долой и покрывало. 
Пизда, как маков цвет, у Псиши расцветала.
Как розовый пучок,
Надулся секелек.
И перси, как Парнас, при свете дня сияли.
Где Душенька спала,
Там вновь трава росла.
По камушкам каскадами бежали,
Кастильских вод ручей не может с ним сравниться, 
И сам бог Аполлон желал бы в нем помыться;
Амуры за дверьми, не быв при ней в услуге.
Заядрились, ебли друг друга на досуге.
Зефиры хищные имели вход везде,
Затем что ростом мелки, 
У окон и дверей нашли малейши щелки,
Прокрались между нимф и спрятались в пизде
К царевне между губ, и там ее блудили,
Совали во весь мах, но целке не вредили.
Царевна, вышедши из ванны наконец,
С улыбкою свои кидала всюду взгляды. 
Готовы для нее и платья, и наряды,
И некакой венец.
И всё, потребно что, готово для услуг.
Горстями сыпались каменья и жемчуг. 
Одели ее там как царскую особу, 
Одели Душеньку парчи богатой в робу.
Легко могла судить царевна на досуге
О будущем супруге,
Что он не человек, а, видно, из богов.
Меж тем к ее услуге 
В ближайшей зале был обед готов.
Тут новы красоты по всем стенам блистали,-
Рафаель, Мушерон там живо написали:
Представлен был Приап. Там твердый хуй торчал,
В горе без рук, без ног, украшенный цветами;
Скорбящих полк ебак в нем милости искал,
Те с хуем без яиц, те с вялыми мудами.
Площиц ему своих на жертву приносили.
Другие из пизды засушиной курили,
То вместо порошку, что в божески чертоги
Приемлют от людей в дар, в славу, себе боги.
Иные, получа Приапа изволенье.
Пир стал у них горой, пошло хуям дроченье.
Иные начинали,
Другие уж еблись,
Десятками сплетались 
И по три вдруг в пизду блядям хуев вбивали.
И малы ребятишки
Еблися исподтишки.
Там был Приапов храм
Расписан по стенам. 
Готов для Псиши стол, и яствы, и напитки,
Явили всех сластей довольства и избытки;
Там нектар всех родов
И все, что для богов
В роскошнейшем жилище
Могло служить к их пище. 
Читателя пустым не надо огорчать:
Как Псиша кушала, как день тот провела,
Как певчих хор гремел, как музыка была.
Последнее теперь намерен показать.
Пришла одна из нимф царевне доложить,
Что время уж пришло царевне опочить. 
При слове "опочить" царевна покраснела, 
И, пламенно вздохнув, пизденка засвербела.
Раздета Душенька. Ведут ее в чертог, 
И там ко всякому покою от дорог 
Кладут ее в постель на некоем престоле;
И, поклонившись ей, уходят все оттоле.
Обещанный супруг чрез несколько минут 
В потемках к Душеньке тогда явился тут. 
Он был уж нагишом,-не надо раздеваться.
Подлег к ней под бочок, с ней начал целоваться.
Бывает как при том, он Душеньке от скуки
Вздроченный хуй тотчас втер в белы ее руки;
Схватила Душенька, схватила, задрожала,
И за хуй и муде
И их к своей пизде,
Прямехонько прижала;
Забыла труд дороги-
Раскинуты у ей ноги.
Супруга милого схватила за ушко 
И будто невзначай махнула на брюшко. 
Хоть Душенька тогда про еблю и не знала,
Что хуй и что муде
Потребными к пизде, 
Но Душеньку в тот час природа научила.
Амур у Душеньки уже меж ног лежит 
И Душеньку взасос целует и дрожит
Вздроченным елдаком у миленькой пизденки, 
Подвинул секелек, раздвинул и губенки, 
Направил прямо хуй, послюнил, поплевал 
И с розмаху в пизду по яицы запхал. 
Трещит у ней пизда, трещит и раздается,
И с плешью внутрь она до пупа подается. 
Распялил он пизду у юнейшей девицы,
Подобно как Самсон раздрал вмиг пасть у львицы.
От жару Душенька сей боли не слыхала. 
Ногами оплетя, супругу подъебала;
Схватила Душенька супруга поперек,
Затрясся у нее в пизденке секелек.
Прижала милого, прижала к сердцу друга,
Зашлося в один миг у ней и у супруга.
Расслабли оба вдруг... и он с нее свалился 
И, к грусти Душеньки, невидимо сокрылся.
Супружество могло быть, впрочем, ей приятно, 
Лишь только таинство то было непонятно.
Супруг у Душеньки, сказать, и был и нет:
Приехал ночью к ней, уехал до рассвета,
Без имя, без билета,
Без росту, без примет;
И вместо должного он Душеньке ответа, 
Скрывая, кто он был, на Душенькин вопрос 
Просил, увещевал для никаких угроз,
Чтоб Душенька свой жар не умаляла 
И видеть до поры супруга не желала;
И Псиша не могла про то узнать в тот час:
С чудовищем она иль с богом проеблась?
Дочь царская тогда в смущеньи пребывала,
Вздохнула, ахнула и вмиг започивала.
Устала Душенька от ебли в первый раз.
С Амуром Душенька всю ночь во сне блудилась.
От сладкого того сна не прежде пробудилась,
Как полдень уж прошел и после полдня час.
Тоскует Душенька о прежне бывшей ночке,
Считает Душенька до вечера часочки.
Не хочет царска дочь ничем повеселиться,
Разлакомясь елдой, лишь хочет поблудиться.
Свербит в ее пизде
И бегает везде
Уж с секелем Фетида.
Зад Митра закрывает,
Нет блеску его вида,
Ночь Псишу провождает.
Под рощицей в одну последнюю минуту,
Нарочно для того устроенну пещеру, 
В чертоги не хотя дочь царская идти, 
В пещере ночь сию желала провести.
Вошла она туда, хотела отдохнуть,
Скорее чтоб заснуть
И чтоб, хотя во сне,
Провесть ту ночь в бляде.
Но чудом тамо вдруг,
Без всякой дальней речи,
Невидимо супруг
Схватил ее под плечи
И в самой темноте,
На некой высоте
Из дернов зеленистых,
При токах вод ручвистых
Вверх брюхом повалил,
Юбчонку залупил. 
Сверх чаянья ее пришел счастливый час, 
Зрит въяве, не во сне, в другой супруга раз;
Хоть темно и нельзя ей видеть его в очи,
Но ощупью зато со всей поймала мочи
Руками за муде. Их к сердцу прижимала,
А хуй к своим устам - плешь с ярости лизала. 
Целует хуй взасос; Амур в пизде копает
И больше Душеньку в задор привесть желает.
Тут Душенька в жару с диванчика скочила, 
В охапку милого из силы всей схватила,
Махнула на диван, как щепку, вверх пупком 
И прыгнула сама на милого верхом.
Немного в том труда,
Сама ее пизда
К Амуру на елдак попала невзначай.
Вскричала Душенька: - Качай, мой друг! Качай!
Кричит: - Достал до дна! -
И прыгает она
То вбок, то вверх, то вниз, то яицы хватает, 
То щупает муде, то за щеку кусает.
Вертится на хую,
Пизденочку свою
Руками раздирает,
Муде туда пихает
И в ярости такой,-
Читатель, ты внемли! -
Не видит пред собой
Ни неба, ни земли! 
Амур и сам ее плотненько прижимает, 
Раз за разом в пизду елдак он ей пихает;
Он изредка сперва, а дале - чаще, чаще,
Тем чаще он совал, обоим было слаще.
Битка его в пизду рванула, изблевала, 
А Псиша на хую слабела, трепетала,
И с хуя долой спала. 
Опомнившись, опять с супругом царска дочь. 
Еблися до зари, еблися во всю ночь,
Любовью Душенька к супругу вновь пылала, 
Не только ночь, и день пробыть бы с ним желала.
Хоть нехотя, она с слезами с ним прощалась.
Так Псиша всяку ночь в пещере той ебалась. 
Три года тако жизнь царевна провождала
И всяку себе ночь елдою забавляла, 
Счастлива бы была, когда б прекрасный край 
Желаниям ее возмог соделать рай.
Но любопытный ум при вечной женщин воле
Нередко слабостью бывает в женском поле.
Царевна, распознав
Супруга своего приятный ум и нрав,
О нем желала ведать боле. 
Когда еблася с ним по дням и по ночам,
Просила с жалобой, чтоб он ее очам 
При свете показал себя, чтоб нагишом 
Узнать ей, каков он станом и лицом. 
Как то муде, как хуй его хорош, 
Что видела в горе, на те ли он похож.
Вотще супруг всегда царевну уверял,
Что он себя скрывал
Для следствий самых важных,
Что он никак не мог нарушить слов присяжных, 
Что Стиксом клялся в том бессмертным он богам;
Царевна Стиксом сим немало насмехалась
И видеть чтоб его при свете дня старалась.
Еблися когда с ним в потемках и по дням,
То силилась она без меры
Тащить вон за хуй из пещеры.
Но он сильнее был, из рук ее тогда 
Как ветер уходил неведомо куда. 
Как будто в том беды супруг предузнавал, 
Нередко он ее в слезах увещевал,
Чтоб света бегала в свиданиях любовных, 
А паче стереглась коварства своих кровных, 
Которые хотят ей гибель нанести, 
Когда от бед не может он спасти.
Вздохнувши он тогда страхов толь суровых,
Едва от Псиши отлетел, 
Зефир, который вдаль послан был для дел,
Принес отвсюду ей пуки известий новых,
Что две ее сестры 
Пришли ее искать у страшной той горы,
Откуда сим зефиром
Сама вознесена в прекрасный рай над миром. 
Что в страхе там сидят они между хуев. 
Обыкши Душенька любить родную кровь, 
Супружески тогда забывши все советы,
Зефиру тот же час, скорее, как ни есть, 
Сих сестр перед себя велела в рай принеси, 
Не видя никакой коварства их приметы.
Исполнен вмиг приказ: царевны к ней пристали
И обе Душеньку со счастьем поздравляли
С усмешкой на лицах;
Но ревность уж тогда простерла в их сердцах.
К тому же Душенька сказала с хвастовством,
Ебется что она с прекрасным божеством.
Когда, и как, и где-подробно рассказала,
И если бы могла, то им бы показала
Когда бы как-нибудь супруга своего,
Но, к горести ее, сама не зрит его.
Что райска, впрочем, жизнь, покойна, весела.
Земные царства-дрянь. Что век бы здесь жила.
Завистливы сестры тогда лицем усмешным
Взглянули меж собой-и сей лукавый взгляд
Мгновенно сообщил один другому яд,
Который был прикрыт доброжеланьем внешним.
Сказали Душеньке, что будто в стороне,
Над страшной той горой там видели оне:
Отсюда в воздухе летел с рогами змей. 
Что хуй его висел длиною пять локтей,
И будто на хую написаны портреты, 
Когда он где ебал, и рост, и все приметы. 
И на мудах его Психеи имя зрели, 
Об чем ей возвестить желанием горели. 
- Вот кто тебя ебет, вот милой твой супруг, 
Колдун он, чародей и первый он злой дух,- 
Царевне наконец вмещили в разговор.
Им общий всем позор. 
От ебли таковой какие будут роды?
Что дети от нее должны быть все уроды.
Во многом Душеньку уверить было трудно, 
Но правда, что она сама свой чудный брак 
И еблю тайную почесть не знала как.
Ее замужство ей всегда казалось чудно,
Зачем бы еть ее, скрываясь от людей,
Когда б он не был змей
Иль лютый чародей?
Что муж ее - колдун и мог себя являть:
Драконом, аспидом и всякий вид принять, 
Но в виде в сем он ей не мог себя казать, 
Чтоб видом страшным тем ее не испугать.
Боялся, что она не будет еть давать. 
И с мыслию такой потоки слез пролила:
- Мне хуй,-рекла,-постыл и ебля мне постыла!
Несчастна Душенька! Ты мнила быть в раю!
На то ли ты пизду готовила свою,
Чтоб еб тебя всегда колдун, иль чародей,
Иль, хуже что всего, дракон, иль страшный змей!
Прельщалася его погаными мудами,
Касалась к елдаку невинными устами,
Желая поскорей пизду свою проткнуть! -
Подай мне меч, пронжу свою несчастну грудь!
Любезные сестры! Навек прощаюсь с вами!
Скажите всем родным подробными словами,
Скажите, что я здесь неволею жила,
Но волей умерла.-
Как будто бы сестры за злобу казней ждали.
Советами тогда царевне представляли,
Что красных дней ее безвременный конец
От наглой хищности вселенну не избавит,
Что лютых зол ее неведомый творец 
Самих их заебет до смерти иль удавит 
И что, вооружась на жизнь свою, она
Должна пред смертью сей, как честная жена,
Зарезать колдуна.
Но сей поступок был для Душеньки опасен, 
Любя его всегда, был мерзок и ужасен.
Убийственный совет царевна получила.
Представила сестрам, что в доме нет меча. 
Коварные сестры вновь сделали догадку,
Велели произвесть тут блядскую ухватку:
В удобный сонный час предлинну его потку,
От тела оторвав, запрятать к нему в глотку, 
Чтоб мерзостью такой злодея удушить
И больше той себя печалью не крушить.
А к пагубну сему для Душеньки отряду, 
Хотели ей принесть фонарь или лампаду.
Приятна ли была ей ревность сих услуг? 
Желая только знать, каков ее супруг, 
Лампаду чтоб принесть просила поскорей;
Супруга удушить хотя и не желала, 
Притворно им клялась и в клятве обещала,
Что будет умерщвлен от рук ей сей злодей.
Уж темна ночь пришла,
И Душенька пошла, 
По прежнему манеру, 
В назначенну пещеру.
Хоть Душеньку супруг давно уж поджидал, 
Увидевши ее, бессчетно целовал, 
Взвалил он на софу, пизденку заголил
И нежным елдаком плотнехонько забил;
И будто как узнал сестер проказу,
С супругою что он в последний раз ебется,
С десяток раз ебет он Душеньку без слазу, 
У славных как ебак давно уже ведется.
Потом он слез с нее и тяжко воздохнул,
Пощупал за пизду и тотчас сам заснул.
Лампад уже готов, царевна про то знала, 
Супруга зреть скорей желанием пылала.
Царевна осторожно,
Толь тихо, как возможно,
Встает и вон идет
Готовую лампад под кустиком берет. 
Потом с лампадкою в руках
Идет назад. На всякий страх
Идет, то медлит по пути, 
То ускоряет вдруг ступени 
И собственной боится тени,
Бояся змея там найти,
Меж тем в пещеру она входит. 
Но кто представился ей там?
Кого в одре своем находит? 
То был... но кто?-Амур был сам! 
Покрыт из флера пеленой, 
Лежит, раскинувшись, нагой.
Хуй белый по колено
Прельщал у Псиши взор.
Он толще был полена.
Тут Псишу взял задор.
Впоследок царска дочь
В сею приятну ночь,
Дая свободу взгляду,
Приблизилась сама, приблизила лампаду. 
Ярится Душенька в сию несчастну ночь,
Ярится до того, что стало ей невмочь,
И вдруг нечаянной бедой.
При сем движении задорном и не смелом,
Держа она огонь над самым его членом,
Трепещущей рукой
Лампаду на муде нечаянно склонила 
И масла разлила часть Душенька оттоль.
Обжогою мудей супруга разбудила. 
Амур, почувствуя жестоку сию боль,
Вздрогнул, вскричал, проснулся
И, боль свою забыв, от света ужаснулся, 
Увидев Душеньку, не знал сему вины 
Или признака вин несчастнейшей жены.
Тут Душенька пред ним в безмолвии была,
Супруга что она советов не хранила,
Себя тем погубила,
И, падши вверх пиздой, Психея обмерла.

 

Песнь третья

Бывала Душенька в чертогах и садах.
Сидела на мудах.
Еблася во всю прыть с любезным ей супругом.
Пизденку елдаком, и толстым и упругим, 
Захочется когда, то тотчас забавляла
То раком, то в стоячку,
То боком, то в лежачку,
И вечной ебли ей довольно там бывало. 
Жестокий сей Амур за шалость и за грех 
Оставил Душеньку без ебли, без утех.
Как сделалась вина, то в самый тот же час 
Зефирам по ветру написан был приказ,
Чтоб тотчас царску дочь обратно унесли
Из горних мест к земли,
Туда, откуда взяли, 
И там
Оставя полумертву,
На еблю лютым львам
Иль аспидам на жертву. 
Амуры с Душенькой расстались, возрыдали,
В последний раз у ней в пизде поковыряли,
На прежний вмиг бугор Психею отомчали 
Тогда, 
Когда
Румяная пизда прекраснейшей Авроры 
Таращит секелек на близлежащи горы;
Багряную плешь Феб Авроре тамо кажет, 
Касается губами, пизду и секель мажет
Вздроченным елдаком на синих небесах.
Иль просто так сказать в коротеньких словах:
На сих горах, как день явился после ночи,
Очнулась Душенька, открыла ясны очи.
Открыла... и едва опять не обмерла,
Увидев, где и как она тогда была.
Не видит пред собой дворца, пещер, садов,
Не знает, где ей взять для ебли елдаков.
На место всех в раю устроенных чудес
Психея зрит вокруг пустыни, горы, лес,
Пещеры аспидов, звериные берлоги,
У коих некогда жрецы, и сами боги,
И сам ее отец, сама Царица-мать
Оставили ее елды себе искать.
Где не было зверей-одни хуи торчали-
Теперь здесь зрит зверей,
Ебеных матерей.
Которы под пиздой царевниной визжали, 
Не смели ее еть, но только от задора
Вертелись, прыгали вкруг Душеньки подола.
Робела Душенька, робела и тряслась. 
И с трусости такой царевна уссалась.
От страха царска дочь покрылась покрывалом,
Трепещет и дрожит и прыгает сердечко.
Увидя звери то, как будто с неким жаром, 
Где Псиша нассала, лизали то местечко. 
С почтеньем перед ней лизали ее прах,
И, будто не хотя собой ей сделать страх,
Друг с дружкою они пред Псишей наеблись. 
Скрещались как должно быть, от Псиши разошлись. 
В Психее больше страх уже не обитал.
Увидела себя без райских покрывал,
Лежащу в платьице простом и не нарядном, 
Оставя пышности, родные как рядили,
Для ебли к сей горе ее препроводили. 
Амур, предавшися движенью нежной страсти, 
Едва не позабыл грозу всевышней власти:
Затем, что хуй его, как твердый рог, торчал,
В последний раз уеть Психею он желал.
Едва не бросился с высоких облаков
К возлюбленной в пизду без всяких дальних слов
С желаньем навсегда отныне
Оставить пышности небес
И Псишу еть в глухой пустыне,
Хотя б то был дремучий лес.
Но, вспомня нежный бог в жару своих желаний
Всю тщетность наконец сих лестных упований,
Всю гибель Душеньки, строжайшим ей судом
Грядущую потом,-
Хуй спрятал он в штаны, вздохнул, остановился 
И к Душеньке с высот во славе опустился.
Предстал ее очам
Во угождение Венере и судьбам. 
С величеством встряхнул три раза он мудами,
Воззрел на Душеньку суровыми очами,
Как будто еть ее не хочет он вовек,
И гневным голосом с презреньем тако рек:
- Когда ты не могла божественной елдой 
Довольна еблей быть, презревши мой завет, 
Коварных сестр своих приняла злой совет, 
Не будешь ты отсель вовек блудима мной.
Имей,-сказал он ей,-отныне госпожу:
Отныне будешь ты Венериной рабою. 
Но злобных сестр твоих я боле накажу,
Реку... и разъебут поганой их елдою.
- Амур! Амур! Увы!-Царевна возгласила...
Но он при сих словах, 
Не внемля, что она прощения просила,
Сокрылся в облаках. 
Супружню Псиша всю суровость позабыла,
Пизду с тоски драла
И жизнь свою кляла.
И всех надежд лишилась, тем более любила 
Супруга, коего безмерно огорчила.
- Прости, Амур, прости! - Царевна вопияла.
И кончить жизнь свою Психея предприяла.
- Зарежуси,-вскричала.
Но не было кинжала.
Не знала Душенька, как жизнь свою прервать.
Решилась кол большой в пизду себе впихать. 
Искала сук такой, нашла его, сломила 
И, ноги вверх взодрав, в пизду себе забила.
Амур любил ее, беречь богам вручил. 
От смерти гнусной сей Психею сохранил:
Вмиг сук преобращен невидимой судьбой
Слабейшею елдой. 
Что смерть ее бежит, слезами залилась,
Мгновенно вспомнила, с Амуром как еблась,
И более о том дочь царская крушилась:
Желая умереть - от смерти сохранилась.
Потом, глядя на лес, на небо и на травку,
Избрала смерть она, а именно: удавку.
И, плачась на судьбу,
Явилась на дубу.
Там, выбрав крепкий сук, в последний раз ступила, 
Свой аленький платок, как должно, прицепила, 
И в петлю Душенька головушку сложила. 
Дубовый сук к ее пригнулся голове 
И здраву Душеньку поставил на траве.
Но только и вреда тут Псиша получила:
Как лезла на дубок-
В пизденке секелек 
Сухим она сучком немножко сколупила.
Искала Душенька скончать чем свой живот.
Представился еще ей смерти новый род:
Тут быстрая река
Была недалека.
Там с берегу крутова,
Где дно скрывалось под водой,
В слезах, не вымолвя ни слова,
Но, вдруг противною судьбой, 
Лишь прыгнула в реку, к дельфину на хуй села,
По речке не плыла, как будто полетела,
И, плывши той рекой, не сделалось вреда,
Подмокла лишь пизда
Несчастна Душенька сколь много ни желала,
С дельфина спрыгнувши, в реке чтоб утонуть, 
Но тот дельфин пресек ее ко смерти путь,
И с берега она к другому приплывала.
Остался наконец один лишь смерти род, 
Что, может быть, огнем скончает свой живот. 
Ко смерти новый путь красавице открылся. 
Большую кучу дров нашла лежащу в яме,
Горящую во пламе.
Сказала Душенька прощальную всем речь,
Лишь только бросилась в горящую ту печь,
Как вдруг невидимая сила
Под нею пламень погасила. 
Дочь царская себя огнем не умертвила,
Лишь только что она лоб пиздий опалила 
И алый секелек немножко закоптила.
Узрев себя живою на дровах,
Вскричала громко: "Ах!"
Близ Душеньки тогда был некакой старик.
То эхо раздалось на старых тех мудах.
Бежит старик на крик,
Бежит к раскладенным дровам
И пал к царевниным ногам. 
Богиней Душеньку сей старец величает,
Поеть у Душеньки он выпросить желает.
Но Душенька ему от ебли отказала:
Лишившись елдака, другого не желала.
И, горько прослезясь, ко старцу вопияла:
- Несчастную меня никто не может еть;
Не хуй потребен мне, едина только смерть
Потребна в сих местах; мой век мне стал постыл.
- Но как тебя зовут? - Старик ее спросил.
Дочь царская рекла: - Меня зовут Душой.
С Амуром я еблась, еблась его елдой,
Но некакой бедой
Лишилась ебли сей, лишилась елдака.- 
Печалею своей тронула старика.
Завыла Душенька точнехонько как дура, 
Завыл и с ней старик, завыла вся натура. 
Потом сказал ей тот же дед:
- Должна себе еще ждать бед;
Венерин гнев над ней не скроют сами боги.-
И, строгую виня судьбу,
Повел царевну он к столбу,
Где ближние сошлись из разных мест дороги. 
Прибитый у столба написан лист нашла,
И вот что в нем она, увидевши, прочла:
"Понеже Душенька-ослушница Венеры, 
И Душеньку Амур Венере в стыд ебал,
Понеже без пути поганила пещеры,
И мать он не спросясь. Психею еть начал;
Мой сын - еще дитя; пизды не знал и в глаз.
Ребеночка пиздой в соблазн ввела зараз. 
Она же. Душенька, имея стройный стан, 
Прелестные глаза, приятную усмешку,
Богининой пизде тем сделала изъян. 
Богиню красоты не чтит и ставит в пешку.
Венера каждому и всем
О гневе на нее своем
По должной форме извещает
И милость вечну обещает,
Кто Душеньку на срок к Венере приведет,
Тот Душеньку пускай, как хочет, так ебет,
Лишь только не Амур, простой хоть человек, 
Назначен Душеньке супругом быть навек. 
А кто, найдя ее, к Венере не представит,
Укроет кто или Психеи грех оправит,
У тех, проеб их мать, отрежут нос с губами,
И вместо членов тех поганый хуй с мудами 
Приставят на лицо; а сраку раздерут
И кол длиной в аршин осиновый забьют".
Венерин сей приказ царевна прочитала
И еть уже давать другому не желала. 
И вот как Душенька за благо рассудила:
Просить о помощи начальнейших богинь.
Счастливее б она о том богов просила, 
Но со дня, как она Амура полюбила,
По мысли никого богов сыскать не мнила:
Тот глуп, как хуй, тот трус, тот блядкин сын,-
И, может, она в то время находила 
Ебеных матерей, в них больше все разинь. 
Вначале Душенька пошла просить Юнону -
В ней Душенька найти могла бы оборону. 
К несчастью Душеньки, оставив небеса, 
Юнона бегала и в горы, и в леса,
Искала муженька,
Зевеса-блядунка,
Который, нарядясь,
В быка преобратясь,
Европу в сраку лижет 
И со хуя белком с задору в пизду брызжет. 
Юнона с ревности кусала себе губы,
Юбчонку залупя, схватила хвост свой в зубы.
Бежала к берегам, хотелося застать, 
Как станет он в пизду Европу ковырять. 
Юпитер вдруг узнал Юнонины пролазы, 
Другой он принял вид, другие взял проказы:
Себя преобразил в пустые облаки,
Спустился он в пизду ко Ио с высоты.
Небесным елдаком запхал он по муде.
Юнона бегала искать его везде.
Юпитер, то узнав, златым дождем разлился,
К Данае между ног под секелек явился,
И хитростью такой от женки он сокрылся.
Юнона с горестью без мужа в дом пришла,
И просьбу Душеньки она не приняла.
- Поди,-сказала ей богиня вышня трона,-
Проси о деле Купидона;
Как он тебя ебал, 
Так пусть бы он твое несчастье окончал.-
Царевна по нарядной в путь
Пошла с прошением к Церере. 
Тогда богиня жертв пшеничку собирала. 
По зернышку тот хлеб в пизду себе совала.
На пиво солод там для праздника растила, 
А в сраке аржаной и ячный хлеб сушила. 
Богине время нет Психее помогать,- 
На просьбу Душеньки велела отказать. 
В сей скорби Душенька, привыкши вдаль ходить, 
Минерву чаяла на жалость преклонить. 
Богиня мудрости тогда на Геликоне 
Имела с музами ученейший совет 
О страшном некаком наклоне 
Бродящих близ Земли комет. 
Иные, как муде, по сфере там являлись,
Подобно елдакам другие там казались,
Иные секельком
С предлиннейшим хвостом 
Хотели мир потресть, 
Беды в нем произвесть.
Что Душенька тогда богине представляла,
Без всякой жалости Минерва отвечала:
- Не будет нужды в том иметь обширный свет,
Что Душеньку Амур еть будет или нет.
Без ебли их был мир, стоял из века в век,
Что в обществе она-не важный человек. 
А паче как хвостом комета всех сшибает, 
На еблю их тогда взирать не подобает.- 
Куда идти? Еще ль к Минерве иль Церере?
Поплакав, Душенька пошла к самой Венере. 
Проведала она, бродя по сторонам,
Что близко от пути, в приятнейшей долине 
Стоял там под леском Венерин блядский храм
С надвратной надписью: "Над блядками богине". 
Нередко в сих местах утех и ебли мать, 
Оставя суеты, любила отдыхать,
Любила блядовать,
Труды слагая бремя,
Любила еть давать
Во всяко она время. 
Кто б Псишу не узнал, чтоб сделать тем обман,
Старик, любя ее, дал бабий сарафан. 
Надела Душенька, ко храму в путь пустилась, Смешавшися г толпой народа, там явилась. Богинмн храм стоял меж множества столбов.
Сей храм со всех сторон являл два разных входа:
Особо для богов, 
Особо для народа,
Для блядок, блядунов.
Под драгоценнейшим отверстым балдахином
Стоял богини лик особым неким чином. 
Из яхонта нагой при свете дня сиял. 
В пизде богини сей алмазный хуй торчал, 
Агатовы муде, а плешь была златая.
На всех жрецах при ней одежда золотая. 
В пизде блистало там и злато, и каменья,
И славных мастеров письмо для украшенья.
Расписаны внутри во храме были стены,-
Венеры чудное рождение из пены. 
Натурой пена та пиздой обращена, 
Нептуном на хую сидит, извлечена. 
Златыми буквами написана она:
"Не целкою на свет, но блядью родилась,
И только из пизды - то на хуй уж стремилась".
Таков был храма вид прелестен для ебак.
Набилося туда народа, как собак.
Богине храма в пять различных алтарей
Различны дани приносились 
От знатных и простых, народа и блядей. 
В число ебак они достойнейших просились.
Иной, желая приобресть
Любовью к некой музе честь,
Пизду ее чтоб на хуй вздеть
И данью убедить любовницу скупую,
К Венериной пизде елдину золотую
В знак почести привесил.
Награду получить за жерту сию метил.
Другой, себе избрав
По праву иль без прав,
Чтоб еть ему Палладу,
И на хуй получив златой чехол в награду,
Привесил ко столбку
Алмазную битку.
Иной, желая еть несклонную Алкмену, 
Мудами из сребра обвесил тот всю стену.
Но дани приносимы
Не по богатству иль чинам, 
Не просьбою оне усерднейшим чинам,
Но помощью своих предлинных елдаков,
С которыми они во храме заседали,
Без всякой дани там богинь и нимф ебали. 
А с маленьким хуйком иль просто с куреей 
Не смели глаз казать во храм богини той.
С чичиркой всяк не смел во храме быть Венеры, 
А у кого большой превыше всякой меры.
Но Душенька тогда под длинным сарафаном
Для всех была обманом.
Под длинною фатой вошла с толпою в ряд 
И стала за столбом у самых первых врат.
Но Душенька, едва лицо свое открыла,
В минуту на себя всех очи обратила.
В весь день, по слуху, ждал народ во храм Венеру,
Из Пафоса в Цитеру.
Возволновался храм,
Умолкли гимны там.
К Психее все бегут, бегут, несут приносы, 
И всякий, хуй дроча, там делает вопросы:
"Зачем Венера здесь тайком?.." 
"Зачем сокрылась под платком?.." 
"Зачем сюда пришла тайком?.."
"Зачем во храм вошла тишком?.." 
"Зачем Венера в сарафане?.."
"Конечно, уеблась Венера с пастушком.
По просьбе, знать, его в наряде таковом".
И весь народ в обмане.
Колена преклонили
Ебаки - на блядей, а бляди - на ебак.
И всяк,
Венерой Псишу мня, о милости просили,
Рекли ебаки так: - Богиня, наша мать! 
Вели Амуру ты блядей всех наказать,
По-прежнему опять к нам на хуй посажать.- 
А бляди вопреки так Душеньке вещали:
- Других они ебак по сердцу что сыскали, 
Но те их не ебут, мерзят, пренебрегают, 
Что с грусти пизды их без хуя иссыхают,
Что плесни завелось под секелем немало, 
Что погани такой в пизде и не бывало.- 
И так, к ее ногам воздев умильно длани, 
Просили Душеньку принять народны дани. 
В сие волнение народа
Возникла вдруг молва у входа,
Что истинно в Цитер богиня прибыла.
И вдруг при сей молве богиня в храм вошла. 
Увидя Душеньку, сокрыв свою досаду, 
Взошла она на трон. Оставив все дела,
Тотчас приказ дала
Представить Душеньку во внутренню преграду.
- Богиня всех красот! Не сетуй на меня! - 
Рекла к ней Душенька, колени преклоня.-
Амура я прельщать пиздой не умышляла, 
Пизды своей ему я в девках не казала. 
Не знала хуя я, женою быть не мнила.
Судьба моя меня к нему на плешь послала,
И тут уж: от него я в ебле смак узнала;
С тех пор Амура я, несчастна, полюбила. 
Сама искала я упасть перед тобой.
Кому ты повелишь, пусть будет меня еть, 
Но только чтоб всегда тебя могла я зреть.
- Я знаю умысл твой,-Венера ей сказала.
И, тотчас конча речь, 
С царевной к Пафосу отъехать предприняла, 
Но, чтобы Душенька от ней не убежала,
Зефирам дан приказ в пути ее беречь.
Прибывши к Пафосу, Венера в перву ночь
С божками многими еблася во всю мочь.
Поутру в мщении послала царску дочь 
В жилище мертвецов и тамошней богине, 
Послала Душеньку с письмом ко Прозерпине, 
Велев искать самой во ад себе пути
И некакой оттоль горшечик принести.
Притом нарочно ей Венера наказала.
Взрыдала Душенька, взрыдала, задрожала.
Представился весь ад, весь страх воображала
И мнила Душенька: судьбы ее ведут
По воле злой Венеры.
"Трезевные Церберы,
Во младости меня до смерти заебут". 
Амур во все часы ее напасти зрел.
Горя любовью к ней, зефирам повелел 
Психею перенесть во адский тот удел.
Амуров тот приказ
Исполнен был тотчас. 
Промчались с Душенькой во царствие Плутона,
И Душенька потом,
Как водится при том,
Посольство отдала богине адска трона. 
Горшечик получа, пешком и как-нибудь
Пошла обратно в путь.
Венеры заповедь и страх презрела, 
Открыла крышечку, в горшечик посмотрела.
Дым сделался столбом, дух адский исходил 
И в виде фурии царевну повалил.
Портки с себя спустил 
И начал всю тереть мудами и елдою.
Покрылась Душенька мгновенно чернотою.
Потом сей злобный дух иль, просто сказать, бес 
Чрез зеркало дал зреть Психее себя в очи
И сам захохотал из всей что было мочи.
Неведомо куда от Душеньки исчез.
Увидев Душенька черну себя без меры, 
Решилася уйти в дальнейшия пещеры. 
Венера с радости услышав от зефира, 
Что стала на посмех Психея всего мира, 
Что мщение и власть ее над ней сбылась, 
То с радости такой с Вулканом уеблась.
Амур жестокость зол Психеи ощущал, 
И Псиша хоть черна, но еть ее желал.
И сей прекрасный бог
Подробну ведомость имел со всех дорог, 
От всех лесов и гор, где Душенька являлась,
Стыдяся черноты, в средины гор скрывалась. Смягчил он мать свою, задорную Венеру, Позволила б ему явиться к ней в пещеру.
Психея с горести не зрела света там,
Когда Амур к ее представился очам. 
Лежала Душенька, лежала там ничком,
Лежала сракой вверх; Амур подшел тишком 
И вздумалось ему над Псишей пошутить,
Чтоб с розмаху в пизду битку свою забить;
А Душенька тогда от горя почивала.
Тихонько поднял он у Псиши покрывало,
Которым черноту Психея закрывала. 
Он поднял сарафан и сраку заголил, 
С разлету молодец ей сзади хуй забил;
Не знала Душенька, на чьем хую пизда. 
Проснулась, ахнула, закрылась от стыда. 
На голос сей Амур к Психее произнес,
Прощенья в том просил, без спросу что он влез, 
И что он не мерзит Психеи чернотою, 
Позволила б ему опять етись с собою.
Амура с радости Психея обхватила,
В пещеру за собой супруга потащила.
Забыла Душенька, гонима что судьбой. 
Забыла все беды и тешится елдой;
Запхал он хуй ей в плоть, а Псиша подъебала,
Зашлося вмиг у ней, пизда ее взблевала,
И если 6 все сказать, 
Заебин фунтов с пять;
Амур мудами обтирал
Пизды ее губенки.
Так всласть он не ебал
Напред сего в раю сей миленькой пизденки. 
И еблею такой когда уж насладились,
К Венере чтоб идти с Амуром торопились;
Упасть к ее ногам, принесть чтоб извиненье, 
Чтоб грех пред ней открыть, открыть все дерзновенье. 
Зефиров помощью к богине в храм явились. 
Предстали к матери, у ног богини пали 
И сраку, и пизду Венерину лизали. 
Се знак их был Венере покоренья, 
Просили у нее в винах своих прощенья. 
И в ебле не было чтоб больше запрещенья. 
С приятностью воззрев, богиня красоты 
Не пожелала зреть той больше нищеты, 
Ебет кого Амур и та ее сноха,
Терпением своим очистясь от греха,
Наружну красоту обратно получила. 
Богиня некакой росой ее умыла,
И стала Душенька полна, цветна, бела,
Как преж сего была.
На прежне место в рай с Амуром возвратились,
И тамо и поднесь с приятностью блудились.
А злым ее сестрам за сделанный тот вред,
Что сделали они Психее столько бед, 
В пример всем злым сердцам Циклопу поручили, 
Разжженную чтоб сталь в пизду обеим вбили, 
Чтоб впредь бы погубить Психеи не искали
И там зловредный свой живот бы окончали.

 

Last modified 2005-05-02 11:23