Юз Алешковский. Рука

Моей жене Ире, без которой я давно уже подох бы под забором

Они говорили; один человек не может рассказывать так долго, а другие так долго слушать. Это, утверждали они, маловероятно.

Дж. Конрад

1

Итак, гражданин Гуров, главное теперь для вас не вертухаться. Во-первых, это бесполезно: дачка ваша -  красавица — оцеплена, показания вы будете давать здесь, расколетесь тоже здесь и здесь же выложите вот на этот стол все напаханное у советской власти и у советско­го народа — строителя коммунизма, в гробу бы я видел и коммунизм, и вас, гражданин Гуров. Не каждому, кстати, нашему «Круппу» или «Рокфеллеру» выпадает такая фар­товая масть — предварительное следствие на дому. Но та­кой уж мой стиль. Я люблю брать вас в ваших домах и не выходить из них несколько суток, чтобы вы подольше да посильнее прочуяли, с чем вы расстаетесь на время или же навсегда. Чтобы, выйдя за порог, оглянулись вы, а я с удовольствием отметил бы в душе, что глаза у вас гаснут и мертвеют от невыносимой тоски, сердчишко обрывает­ся, коленки белеют, и одна только мысль, как пуля, про­сверлив в тот миг вашу башку, летит в пустоту. Просвер­лит, гражданин Гуров, и вылетит. Какая же это будет мысль, знать мне не дано. Однако догадываюсь, что или же вы проклянете день, когда родились, или искренне удивитесь, за что вам послана такая мука отрыва от род­ного крова, от близких и от телевизора «Рубин». Возмож­но, я ошибаюсь, и вы всего-навсего мизерно пожалеете, что взяли с собой не то бельишко, свитерок не тот, в об­щем, что-нибудь в этом роде. Говорю я сейчас не о вас именно; таких, как вы, прошло через мои руки огромное количество за сорок с лишним лет работы в органах. Я уж считать перестал вас, хотя первое время держал в памяти всех своих гавриков наподобие того, как плохие и хоро­шие ебари ведут счет десяткам и сотням отхаренных де­виц и дам. Вижу, что не терпится вам перейти ближе к

275

делу. Перейдем. А может быть, и не перейдем вовсе. По­считаем дело закрытым, и точка. Это в наших силах.

Что скажете, гражданин Гуров? Вижу: заблестели ваши глазки. Ну? Сколько предложите?.. Лимон? Новыми или старыми?.. Широко! Нормально! За свободу и жизнь вполне можно отдать лимон. Ну а если каратиков эдак пятьдесят... шестьдесят в придачу?.. Тоже согласны. Мо­лодец! Однако я пошутил и смею заверить вас, гражданин Гуров, что я палач неподкупный. Ибо в отличие от вас считаю свободу, жизнь и массу всяких мелочей, вроде по­коя, вещами бесценными. Ваш брат расплачивается со мной только свободой или же только жизнью.

Вы правы. Есть у нас и следователи, и судьи, и проку­роры, которых не то что за лимон с каратиками в прида­чу купить можно, но и за комбайн «Грюндиг». Я лично знаю таких и не презираю. Советская власть давно отучи­ла меня удивляться коррупции на всех уровнях государ­ственной и общественной жизни. Как говорят урки, на том месте, где была пресловутая ленинская простота, скромность и честность, хуй вырос.

А вот признайтесь, гражданин Гуров, не официально, а по-житейски, по-дружески, дорого бы вы сейчас дали за то, чтобы записывались мои речуги? Догадываюсь: доро­го. Но опять же, как говорят шакалы-урки, это дело вам не проханже. Вот, вот. Клянусь, что вы уже ничего не слышите, вы представляете, как в начале судебного засе­дания или даже в начале следствия стучите на меня гос­подам прокурорам. Антисоветчик... Скрытый враг... И так далее. Верно? Но и это вам не про-хан-же! С самого начала считаю своим долгом вас обезоружить, хотя было бы для меня известным удовольствием дать вам поверить в какую-либо мою слабинку, чтобы затаили в себе наде­жду на отыгрыш или же хотя бы на мелкую пакость. Бессчетное количество раз так я и поступал, гражданин Гуров, до полковника дослужился, на счету хорошем на­хожусь в самых верхах, но надоело мне играть со своими врагами в кошки-мышки. Надоело. Дело ваше считаю за­крытым, хотя кое-какие вопросики иногда у меня к вам будут... Будут! Так что располагайтесь удобнее, насчет по­жрать, оправки и прогулок не беспокойтесь, наберитесь терпения, привыкнете к тому, что ни в какие дискуссии с вами я вступать не намерен, даже если почвы для них будет навалом, и слушайте. Можете при этом ходить, ле­жать, пить кофе, чай — пожалуйста. Говорить наконец

276

буду я, и услышите вы то, чего ни одно рыло ни до вас, ни после вас не услышит. Вы поняли меня, гражданин Гуров? Повторяю: показания буду давать я, и по ходу де­ла прояснится постепенно то, что сейчас смутно и хмуро бередит вам мозг и душу. Впрочем, в наличии ее я силь­но сомневаюсь. А по-вашему, есть она у вас? Вы уходите от ответа и финтите.

Договоримся заранее: вам не дано определять, что яв­ляется сущностью Дела, а что нет. И вопрос мой имеет непосредственное к нему отношение. Ну, так что? Есть у вас, по-вашему, душа? Хорошо. Согласен. Оставим воп­рос открытым. Не забудьте: дача оцеплена моими ребя­тишками, детками моими, волкодавами. И каждый из них такой волкодав, что скажи, например, я: «Рябов! Фас!» — тыкнув пальцем в папу Рябова, и зашевелится загривок у Рябова, и клацнет его пасть на горлянке роди­мого папеньки. Кстати, кем был ваш родитель?.. Мелкий служащий. Так, так. Давно он умер?.. Погиб при бомбеж­ке... Мирная смерть... Очень мирная и достойная смерть. Романтическая, более того, смерть, в которую мне, пала­чу, вообще очень трудно поверить, чисто психологиче­ски. Ваша бородатая жопа Маркс называл этот психоло­гический моментик профессиональным идиотизмом. Не так ли? Договоримся еще об одном: не удивляйтесь, ко­гда я буду называть вещи своими именами. Нет, я не пре­тендую на объективность своих характеристик. Наоборот, в разговоре нашем, гражданин Гуров, каждая моя мысль, каждое отношение, каждая характеристика, каждое на­строение будут до последнего предела субъективными, и не вздумайте, пожалуйста, ебать мозги лекциями о субъ­ективном и объективном. Не глупите. Я всю эту безгра­мотную чушь наших философских гунявых шавок давно наизусть знаю. Более того, на моих глазах била она пря­мо из первоисточника... Поясню. Одно время работал я в охране Сталина. Не охранял, а работал. Я извиняю вашу несносность, ибо где уж вам знать, что «охранять» и «ра­ботать в охране» — разные вещи. Позже расскажу об этом подробней. Напомните, пожалуйста. Сейчас мне хочется еще раз попросить вас не пытаться в одно мгновение по­стигнуть все происходящее. Слишком многого вы захоте­ли. Хотя, если задуматься, в принципе, сделать это все же иногда удается или очень низким, или очень высоким ду­шам. Вы ведь мгновенно постигли однажды все происхо­дящее? Не правда ли?

277

Мы, гражданин Гуров, никогда не кончим моего дела, если вы будете изворотливо и тупо брякать мне насчет го­лословности, предвзятости, гипотетичности, умозритель­ности, априорности, намеков провокационных, взятия нас на удочки, пушки и так далее. Я знаю о вас все! Вы слы-ши-те? Все-е-е!! Падла гнусная! Сучара! Представь, что я знаю о тебе все, все, все, а ты действуешь на нер­вы, пытаясь доказать и мне, и самому себе, что ты — это не ты! Я профессионально ненавижу ложь, и не выводи меня, тварь, из себя! Может, тебе в институте Сербского захотелось экспертизы на предмет раздвоения личности? Не проханже, блядюга!.. Извините, гражданин Гуров, за вспышку, но ведь действительно не корректно в такой необыкновенной ситуации, как наша, предполагать, буд­то я не знаю о вас все. Тем более речь в общем идет и пойдет дальше исключительно обо мне, и я не скрою от вас при большом шмоне моей души ни мыслишки! Ма­люсенькой даже мыслишки не скрою. И вы тоже будете знать обо мне так же, как я о вас, все. Все!

Для разрядки, так сказать, напряга, пожалуйста, анек­дотик. Вернее, не анекдотик, а быль. Но быль до того не­вероятную, что она, паскудина, сама себя осознает вдруг легендарной и берет кликуху Анекдот, чтобы таким хит-ромудрым способом продлить на какое-то время свою жизнь. Да и само время, гражданин Гуров, само наше анекдотическое времечко недаром окрестили не столько вожди, сколько их плюгавые шестерки из поэтов и ком­позиторов временем легендарным.

Короче говоря, приводят к Буденному перебежчика. Белого. Так, мол, и так, Семен Михайлович, постиг я в мгновение ока происходящее, дошла до меня безысход­ность белого движения. Чуять начинаю за три версты красоту ваших кавалерийских идей, возьмите к себе вое­вать. Хорошо. Переодели, переобули, дали красавца гне­дого. Повоевал немного белый, но вдруг показалось ему, что снова постиг он в мгновение ока происходящее, и слинял к Деникину. Мужественно явился и говорит Са­мому: так, мол, и так, ошибся я. Буденный — полное гов-но, вокруг него мерзкий плебс; большей вони и совер­шенней лжи, чем советская власть, вообразить себе не­возможно, и лучше уж, ваше превосходительство, смерть в наших безысходных рядах, чем торжество в смрадном каре обманутых маньяками плебеев. Простите велико­душно. Время у нас смутное, возможен, согласитесь, по-

278

иск душой верного пути. Деникин не стал дискутировать на эту тему. Он отдал дважды перебежчика обратно Бу­денному. Белый стал втолковывать этой тупой усатой мандавошке, что он не подлец, а человек ищущий, и, на­конец, в последней попытке спасти шкуру, брякнул что-то насчет раздвоения личности. Буденный вынимает саб­лю, пробует отточку клинка на коготище и врезает крас­но-белому по темечку. До самой жопы его расколол, а дальше тот сам рассыпался. «Мы — большевики,— гово­рит Буденный,— проблему раздвоения личности решаем по-своему: сабелькой!»

Ну вот, мы и успокоились малость, расслабились. Вы, очевидно, недоумеваете, почему я частенько пользуюсь феней — жаргоном блатным — и матюкаюсь. С блатными я одно время работал. Осуществлял секретнейшую ак­цию, идея которой принадлежала якобы самому Ленину. Я снова отвлекаюсь, но вам придется потерпеть. Вы пер­вый человек, повторяю, на белом свете, который услы­шит многое из того, что я узнал за свою жестокую и про­клятую жизнь. Грех было бы подохнуть и не выговорить­ся. А поскольку я не писатель и в голове моей каша, пар­дон, информации, то и выкладывать я ее буду безалабер­но. С планом ни хуя не получится. План меня только раз­дергает, подчинит, а я этого ужасно не люблю.

Теки, теки, река воспоминаний, мы посидим на бере­гах твоих... Песня есть такая у урок. Терпите, гражданин Гуров. Матюкаюсь же я потому, что мат, русский мат, спасителен для меня лично в той зловонной камере, в ко­торую попал наш могучий, свободный, великий и прочая, и прочая язык. Загоняют его, беднягу, под нары кто по­пало: и пропагандисты из ЦК, и вонючие газетчики, и поганые литераторы, и графоманы, и цензоры, и техно­краты гордые. Загоняют его в передовые статьи, в поста­новления, в протоколы допросов, в мертвые доклады на собраниях, съездах, митингах и конференциях, где он по­степенно превращается в доходягу, потерявшего достоин­ство и здоровье, вышибают из него Дух! Но чувствую: не вышибут. Не вышибут!

Бывало сижу я на партсобраниях, а партсобрание в НКВД или в КГБ — это такой шабаш, гражданин Гуров, что с ума сойти можно от тоски и зловония. Сижу я, зна­чит, слушаю очередную мертвую чушь, а сам думаю, ап­лодируя Ягодам, Бериям, Ежовым и прочей шобле: «Со­сали бы вы тухлый хуй у дохлого Троцкого, ебали бы вы

279

свое говно вприсядку и шли бы вы со своей здравицей в честь вождя и учителя обратно в мамину пизду по самые уши... Ура-а-а!» Вот поэтому я матюкаюсь и чувство язы­ка таким наилучшим образом сам для себя спасаю. Но я для русского языка — полный мертвец. Жизни он от дру­гих, от свободных людей набирается, и нам их не перело­вить, хоть пройди мы с железным бреднем от Черного моря до Тихого океана...

На чем мы остановились? Да... Вызывает меня один гусь на Старую площадь и говорит: «Товарищ Ленин, как известно, был гениальным диалектиком. И в панской Польше, в эмиграции, сказал жене Надежде: "Верь,— сказал,— Наденька, если мы придем к власти, то пре­ступный мир всенепременно сам себя уничтожит! Всене­пременно!!!" — Ясна задача?» «Ясна»,— отвечаю. «Выпол­няйте!» Вот тут и пришлось мне работенку провести большую и ответственную, пришлось поволочь несколь­ко месяцев и в камерах, и в бараках, и на пересылках. Немало повидал я царей блатного мира, таких «родичей», «паханов», что искренне я думал: мое начальство, пожа­луй, повшивей и поничтожней урки, чем эти. Но в том, что природа у урок, у моего начальства да и у меня само­го одинакова, я уже никогда не сомневался. В общем, по­видал я их, злодеев, познакомился, потом стал дергать к себе на Лубянку. План мой был не нов, прост и надежен:

расколоть монолитное единство блатных, довести их ре­жимом и голодухой до того, что наорать будет некоторым на свой «моральный кодекс» и законы чести.

Вы спрашиваете: на чем основывалось социальное уро-чье существование в лагерях и тюрьмах? На паразитизме и силе. Закон жизни: не работать. Играть. В карты, гра­жданин Гуров, играть и толковать, то есть партсобрания устраивать. Не работать, да еще и играть, такой образ жизни, согласитесь, поддержан должен быть деньгой или же товаром: шмуткой, махоркой, бациллой, водярой, оде­колоном и так далее. Вот и взяли урки в лагерях власть в свои руки. Взяли и сели на шеи мужиков и прочих фра­еров. Экспроприируют часть передач, заработков, захва­ченное из дома барахлишко и так далее. Живут припева­ючи, ибо лагерному начальству удобно, что большую часть зеков держит в узде меньшая. Есть порядок, дисци­плина и выработка плана. Ну а урки играют себе и тол­куют.

Давайте проведем аналогию между ними, урками, и на-

280

шими придурками: секретарями парткомов, райкомов, обкомов и ЦК. Урки играют в карты, а придурки во вся­кие «зарницы», в соцсоревнования, в трудовые вахты в честь какой-нибудь очередной херни, всего не перечис­лишь. За шестьдесят лет этих игр наплодилось несметное множество. Работает же мужик. И получает за свой труд, если прикинуть по-марксистски, от хуя уши. Заработок его «половинят». Тут и нужды обороны, ибо если ее не укреплять, то якобы нагрянет враг, освободит мужика, а придуркам придется переквалифицироваться в трактори­стов, слесарей, инженеров и хлеборобов. Тут и поддержа­ние привилегий для придурков. Вам это известно не ху­же, чем мне. Более того, известно это и мужику, и роп­щет он временами, и болтает анекдоты, и открыто не раз выступал, но мы ему поясняем: раз отдал ты власть в на­ши руки, то сиди и не пукай. Обратно мы ее тебе, ми­ленький, не отдадим.

Вы не возражайте, гражданин Гуров. Страна наша — трудовой лагерь. И охрана этого лагеря крепка и мощна. Выбора у нас пока вроде бы нет. Или нам крепчать, или всем нам, придуркам, кранты. Отвечу на ваш вопрос:

«толковать» означает у урок разбирать чье-нибудь персо­нальное дело, приговаривать, награждать, вспоминать. Все, заметьте, происходит, как у партийных товарищей. По железному закону порождения подобия.

В общем, режутся урки в стосс, в буру, в рамс, в очко, потом толкуют, мужиков обирают, малолеток в шоколад­ный цех пристраивают, так у урок педерастия называет­ся, а срок у них идет, и они в ус себе не дуют. Полный коммунизм у блядей.

Тут я в соответствии со своим планом даю указание прижать урок, врежимить им в лобешник кое-что непри­ятное, затянуть петлей желудки и так далее. Часть урок, разумеется, не выдержала, скурвилась, ссучилась, пошли урки в нарядчики, в хлеборезы, в банщики, в комендан­ты, в придурки в общем, и началась предсказанная Иль-ичем великая резня. Оставшиеся в законе режут у меня сук и падл, а падлы и суки, естественно, рубят, колют и давят блатных. И рубка эта идет во всех лагерях Совет­ского Союза без исключения. Верх берут то одни своло­чи, то другие. Бывали у каждой из сторон случаи беспри­мерного героизма, мученичества за веру и слепой фана­тичной исполнительности. В это время как раз отдыхал СССР от смертной казни, и поэтому суке или блатному,

281

убившему двадцать, скажем, рыл, больше четвертака дать не могли. Закон есть закон. Вверху только руками разво­дят: вот все-таки башка была у Ильича, вот гений! Реде­ют рады блатного мира, вырезаны почти все его аристо­краты, осталась одна вшивота, действительно потерявшая человеческий облик, и вот она-то и выполняла у нас функции органов внутренней безопасности: держала в страхе политических и бытовиков. А их тогда сидело на нарах больше двадцати миллионов рыл. А знаете, что та­кое, гражданин Гуров, двадцать миллионов рыл? По ге­ниальному определению величайшего демографа всех времен и народов — это население Дании, Швеции, Гол­ландии, Норвегии и Швейцарии, вместе взятых, по одно­му делу... Я получил за ту акцию орден Ленина и поэто­му частенько пользуюсь «феней».

Вы правы, возможно, в глубине души я чувствую себя уркой. Замечание это делает вам честь. Кстати, зовут ме­ня мои коллеги и гуси из самых верхов Рукой. Взгляните на мою руку... Руки крупней, могу поспорить, вы не ви­дывали. Я ведь своих подследственных гавриков, гражда­нин Гуров, не колошматил �