Владимир Сорокин. Сердца четырех
Олег толкнул дверь ногой и вошел в булочную. Народу было немного. Он прошел к лоткам, взял два белых по двадцать и половину черного. Встал в очередь за женщиной. Вскоре очередь подошла.
— Пятьдесят, — сказала седая кассирша. Олег дал рубль.
— Ваши пятьдесят, — дала сдачу кассирша.
Прижав хлеб к груди, он двинулся к выходу Выйдя на улицу, достал полиэтиленовый пакет, стал совать в него хлеб. Батон выскользнул из рук и упал в лужу
— Черт... — Олег наклонился и поднял батон. Он был грязный и мокрый. Олег подошел к урне и бросил в нее батон. Затем взял пакет поудобней и двинулся к своему дому.
— Эй, парень, погоди, — окликнули сзади.
Олег оглянулся. К нему подошел, опираясь на палку, высокий старик. На нем было серое поношенное пальто и армейская шапка-ушанка. В левой руке старик держал авоську с черным батоном. Лицо старика было худым и спокойным.
— Погоди, — повторил старик, — тебя как зовут?
— Меня? Олег, — ответил Олег.
— А меня Генрих Иваныч. Скажи, Олег, ты сильно торопишься?
— Да нет, не очень. Старик кивнул головой:
—Ну и ладно. Ты наверняка вон в той башне живешь. Угадал?
— Угадали, — усмехнулся Олег.
Совсем хорошо. А я подальше, у "Океана", — старик улыбнулся. — Вот что, Олег, если ты и впрямь не спешишь, давай пройдемся по нашему, так сказать, общему направлению и потолкуем. У меня к тебе разговор есть.
Они пошли рядом.
— Знаешь, Олег, больше всего на свете не терплю я, когда морали читают. Никогда этих людей не уважал. Помню, до войны еще отдали меня
360
летом в пионерский лагерь. И попался нам вожатый, эдакий моралист. Вес учил нас, пацанов, какими нам надо быть. Ну и, короче, сбежал я из того лагеря...
Некоторое время старик шел молча, скрипя протезом и глядя под ноги. Потом снова заговорил:
— Когда война началась, мне четырнадцать исполнилось. Тебе сколько лет?
— Тринадцать, — ответил Олег.
— Тринадцать, — повторил старик. — Ты про ленинградскую блокаду слышал?
— Ну, слышал...
— Слышал, — повторил старик, вздохнул и продолжил: — Мы тогда с бабушкой, да с младшей сестренкой, Верочкой, остались. Отца в первый день, двадцать второго июня, под Брестом. Старшего брата — под Харьковом. А маму... На Васильевском в бомбоубежище завалило. И остались мы — стар, да мал. Бабуля в больницу пристроилась, Верочку на дежурства с собой брала, а я на завод пошел. Научили меня, Олег, недетской работе — снаряды для "катюш" собирать. И за два с половиной года собрал я их столько, что хватило бы на фашистскую дивизию. Вот. Если бы не начальнички наши вшивые во главе со Ждановым, город бы мог нормально продержаться. Но они тогда жопами думали, эти сволочи, и всех нас подставили: о продовольствии не позаботились, не смогли сохранить. Немцы ба-даевские склады сразу разбомбили, горели они, а мы, пацаны, смеялись-Не понимали, что нас ждет. Сгорело все: мука, масло, сахар. Потом, зимой, туда бабы ходили, землю отковыривали, варили, процеживали. Говорят, получался сладкий отвар. От сахара. Ну, и в общем, пайка хлеба работающему
Старик остановился, достал скомканный платок. Высморкался.
— Вот, Олег, какие были дела. Но я тебе хотел про один случай рассказать. Вторая блокадная зима. Самое тяжелое время. Я, может, и вынес это, потому что пацаном был. Бабуля умерла. Соседи умерли. И не одни. Каждое утро кого-то на саночках везут. А я на заводе. В литейный зайдешь, погреешься. И опять к себе на сборку. Вот. И накануне Нового года приходит ко мне папин сослуживец. Василий Николаич Кошелев. Он к нам иногда заглядывал, консервы приносил, крупу. Бабулю хоронить помог. Заходит и говорит: ну, стахановец, одевайся. Я говорю — куда? Секрет, говорит. Новогодний подарок. Оделся. Пошли. И приводит он меня на хлебозавод. Провел через проходную. И к себе в кабинет. А он там секретарем парткома был. Дверь на ключ. Открывает сейф, достает хлеб нарезанный и банку тушенки. Налил кипятку с сахарином. Ешь, говорит, стахановец. Не торопись. Навалился я на тушенку, на хлеб. А хлеб этот, Олег, ты б наверно и за хлеб-то не принял. Черный он, как чернозем, тяжелый, мокрый. Но тогда он для меня слаще любого торта был. Съел я все, кипятком запил и просто опьянел, упал и встать не могу. Поднял он меня, к ба-
361
тарее на тюфяк положил. Спи, говорит, до утра. А он там круглые сутки работал. Отключился я, утром он меня разбудил. Опять накормил, но поменьше. А теперь, говорит, пойдем, я тебе наше хозяйство покажу. Повел меня по цехам. Увидел я тысячи батонов, тысячи. Как во сне плывут по конвейеру. Никогда не забуду А потом заводит он меня в кладовку. А там ящик стоял. Ящик с хлебными крошками. Знаешь, его в конце конвейера ставили и крошки туда сыпались. Вот. Берет Василий Николаич совок — и мне в валенки. Насыпал этих самых крошек. Ну и говорит: "С Новым годом тебя, защитник Ленинграда. Ступай домой, на проходной не задерживайся". И пошел я. Иду по городу, снег, завалы, дома разбитые. А в валенках крошки хрустят. Тепло так. Хорошо. Я тогда эти крошки на неделю растянул. Ел их понемногу. Потому и выжил, что он мне крошек этих в валенки сыпанул. Вот, Олег, и вся история. А вот и дом твой, — старик показал палкой на башню.
Олег молчал. Старик поправил ушанку, кашлянул:
— И вот какая штука, Олег. Вспомнилось мне все это сейчас. Когда ты батон белого хлеба в урну выбросил. Вспомнил эти крошки, бабушку окоченевшую. Соседей мертвых, опухших от голода. Вспомнил и подумал:
черт возьми, жизнь все-таки сумасшедшая штука. Я тогда на хлебные крошки молился, за крысами охотился, а теперь вон белые батоны в урну швыряют. Смешно и грустно. Ради чего все эти муки? Ради чего столько смертей?
Он замолчал.
Олег помедлил немного, потом произнес:
— Ну.. знаете. Я это. В общем... ну больше такого не повторится.
— Правда? — грустно улыбнулся старик.
—Ага.
— Обещаешь?
— Обещаю.
— Ну
— Да нет, что вы. Я все понял. Просто... ну, по глупости это. Больше никогда хлеб не брошу.
— Ну и отлично. Хорошо. Не знаю, как другие, а я в ваше поколение верю. Верю. Вы Россию спасете. Уверен. Я тебя не задержал?
— Да нет, что вы.
— Тогда, может, теперь ты меня до дома проводишь? Вон до того.
— Конечно провожу. Давайте вашу авоську.
— Ну, спасибо, — старик с улыбкой передал авоську с хлебом, положил ему освободившуюся руку на плечо и пошел рядом.
— А где вас ранило? — спросил Олег.
— Нога? Это отдельная история. Тоже не слабая, хоть роман пиши... Но хватит о тяжелом. Ты в каком классе учишься?
— В шестом. Вон в той шкале.
— Ага. Как учеба?
— Нормально.
— Друзья есть верные?
362
—Есть.
— А подруги? Олег пожал плечами и усмехнулся.
— Ничего, пора уже мужчиной себя чувствовать. В этом возрасте надо учиться за девочками ухаживать. А через год, полтора можно уже и по-ебаться. Или ты думаешь — рано?
— Да нет, — засмеялся Олег. — Не думаю.
— Правильно. Я тоже тогда не думал. После блокады знаешь сколько девок да баб осталось без мужей? Бывало, идешь по Невскому, а они так и смотрят. Завлекательно. А однажды в кино пошел. Первое кино после блокады. "Александра Невского" показывали. А рядом женщина сидела. И вдруг в середине фильма чувствую — она мне руку на колено. Я ничего. Она ширинку расстегнула и за член меня. А сама так и дрожит. Я сижу. А она наклонилась и стала мне член сосать. Знаешь, как приятно. Я прямо сразу и кончил ей в рот. А на экране — Ледовое побоище! А она мне шепчет — пошли ко мне. Ну и пошли к ней. На Литейный. Еблись с ней целые сутки. Что она только со мной не делала! Но сосать умела, просто как никто. Так нежно-нежно, раз, раз и кончаю уже. Тебе никто не сосал?
— Да нет, — мотнул головой Олег.
— Ничего, все впереди. Вот мы и пришли! — старик остановился возле блочной пятиэтажки. — Вот моя деревня, вот мой дом родной. Спасибо тебе за прогулку.
— Да не за что, — Олег передал старику авоську
— Ага! А это что за дела? — Старик показал палкой на зеленый строительный вагончик, стоящий рядом с домом под деревьями. Дверь вагончика была приоткрыта.
— Я, как старый флибустьер, пройти мимо не могу. За мной, юнга! — махнул он авоськой и захромал к вагончику. Олег двинулся следом.
— Дверь открыта, замка нет, свет не горит. Никак, побывали краснокожие!
Они подошли к вагончику. Старик поднялся по ступенькам, вошел. Нащупал выключатель, пощелкал:
— Ага. Света нет. За мной, Олег.
Олег вошел следом. Внутри вагончика было тесно. Пахло краской и калом. Уличный фонарь через окошко освещал стол, стулья, ящики, банки с краской и тряпье.
— Ну вот, — пробормотал старик и вдруг, отбросив палку и авоську, опустился перед Олегом на колено, неловко оттопырив протез. Его руки схватили руки Олега:
— Олег! Милый, послушай меня... я старый несчастный человек, инвалид войны и труда... милый... у меня радостей-то хлеб да маргарин... Олег, миленький мой мальчик, прошу тебя, позволь мне пососать у тебя, милый, позволь, Христа ради!
Олег попятился к двери, но старик цепко держал его руки:
— Миленький, миленький, тебе так хорошо будет, так нежно... ты сразу поймешь... и научишься, и с девочками тогда сразу легче будет, позволь, милый, немного, я тебе сразу... и вот я тебе десятку дам, вот, десятку!
363
Старик сунул руку в карман и вытащил ком бумажных денег:
— Вот, вот, десять... двадцать, четвертной, милый! Христа ради!
— Ну что... — Олег вырвал руку и выскочил за дверь, сбив со стола банку с окурками.
Потеряв равновесие, старик упал на пол и некоторое время лежал, всхлипывая и бормоча.
Вдруг в двери показалась фигура мальчика.
— Олег! Умоляю! — дернулся старик.
— Не Олег, — тихо ответил мальчик, входя.
— Сережка? Следишь,стервец... Господи...
— Генрих Иваныч, а я Реброву все расскажу, — произнес мальчик, притворяя дверь.
— Стервец, ну, стервец... — заворочался старик, приподнимаясь, — стервецы, сволочи... Господи, какие гады...
Мальчик подошел к окну и стоял, поглядывая на старика. Старик нашел палку, собрал деньги и, стоя на колене, засовывал бумажки в карман пальто:
— И все против меня. Все и все. Я же не клоун. Господи...
— Вы же договор подписали, — проговорил мальчик, — а сами опять...
— Сережа... Сережа! — Старик подполз к нему, обхватил его ноги, прижался лицом к куртке. — Бессердечные... люди... Вдруг он отстранился и почти выкрикнул:
— Вот что, стервец, ты меня не учи!
— Я-то учить не буду. Ребров будет учить.
— Я плевать, плевать хотел! — затрясся старик. — Я срал и ссал на вас! Срал и ссал! Гады! Я сам ответственный! Сам!
— Мы все — сами... — Мальчик посмотрел в окно.
— И вот что, Сережа, — строго произнес старик. — Ты со мной не пререкайся!
— А я и не пререкаюсь, — мальчик подышал на стекло и вытер запотевшее место пальцем.
— Ну-ка, — старик стал расстегивать ему штаны.
Мальчик недовольно вздохнул и стал помогать ему. Обхватив мальчика за обнажившиеся ягодицы, старик поймал ртом его маленький член и замер, постанывая. Сережа подышал на стекло и вывел на запотевшем месте свастику. Старик стонал. Жилистые пальцы его мяли Сережины ягодицы. Мальчик взял его за голову и стал двигаться, помогая. Старик застонал громче. Оттопыренный протез его дрожал, ударяя по ножке стола. Мальчик закрыл глаза. Губы его открылись.
— Тесно, — проговорил он. Старик замычал.
— Тесно, тесно... — зашептал Сережа. — Тесно... ну... тесно... Старик мычал. Мальчик дважды вздрогнул и перестал двигаться. Старик отпустил его, откинулся назад и задышал жадно, всхлипывая.
— Ах... ах... сладенький... ах.... — бормотал старик. Мальчик наклонился, потянул вверх штаны.
— Ох... Божья роса... маленький... — Старик поцеловал его член, вытер губы и тяжело встал с пола.
Сережа застегнулся, поправил куртку, достал из кармана часы на цепочке:
— Без трех семь.
— Еби твою мать... щас, щас... фу.. — Старик привалился к ящикам, взявшись рукой за грудь. — Дай подышать... охо...
— А газ? Не забыли? — спросил Сережа.
— Все... все в порядке... ой. Как встал вот резко, так сразу в голову... фу... пошли... — Старик оттолкнулся от ящиков, вышел за дверь и стал осторожно спускаться по ступенькам.
— Генрих Иваныч, а хлеб? — выходя, Сережа заметил авоську с батоном.
— А, хуй с ним, — пробормотал старик.
Старик позвонил в дверь: три коротких, один долгий. Дверь сразу открыли, они с Сережей быстро вошли.
— Генрих Иваныч, как это понимать? — спросил Ребров, запирая дверь на цепочку. — Сережа?
— Как понимать, как понимать, — забормотал старик, расстегивая пальто. — Так понимать, что мне не тридцать пять, а шестьдесят шесть...
— Виктор Валентиныч, час пик еще не кончился, — Сережа снял шапку и кинул ее на вешалку
— Двадцать минут! Куда это годится?— Ребров помог старику снять пальто.
— Ну, ничего, ничего, — бормотал старик, снимая калошу концом палки.
Пройдя по коридору, они вошли в большую пустую комнату. Пестрецо-ва сидела на подоконнике и курила.
— Штаубе, милый! Сереженька! — она спрыгнула, подошла и поцеловала обоих.
— С приездом,
— Олька! — улыбался мальчик.
— Нарушители! — засмеялась она.
— Друзья, это печально, а не смешно, — Ребров склонился над раскрытым чемоданом. — Если все пойдет с издержками, я вообще плюну. У меня в Киеве любимый человек.
— Витя, не сгущай, — Пестрецова бросила папиросу на пол и придавила сапожком. — Еще вагон времени.
— Да и куда... куда, собственно, спешить-то? Что, поезд уходит? — Штаубе заглянул в чемодан. — Ой-ей-ей... Виктор Валентинович, вы время даром не теряли.
Чемодан был полон различных инструментов, металлических деталей, брусков и пластин.
— Не терял, — Ребров нашел широкую стамеску с плексигласовой ручкой, молоток и выложил их на пол. — Баллончики у вас?
— У меня, — Штаубе полез в карман.
— Держите при себе, — Ребров закрыл чемодан, выпрямился. — Так. Прошу внимания.
Он подошел к окну, поплотнее задернул грязные шторы, повернулся и заговорил, потирая руки:
— Итак. То, что будет сегодня, к вашему сведению, не Дело № 1, а Преддело № 1. Соответственно, наклонный ряд, капиталистическое и яросвет будут сокращены. Начнем.
Все стали раздеваться, складывая одежду на пол.
Пестрецова помогла старику снять протез с культи. Голый Ребров подошел к большому кубу, стоящему в углу комнаты. Куб был сбит из толстой фанеры, к одной из его сторон были приделаны четыре кожаные петли. Ребров присел, продел руки в петли и встал, держа куб на спине.
Ольга и Сережа подвели к кубу Штаубе.
— Крышку, — командовал Ребров.
Ольга сняла с куба верхнюю грань и положила на пол. Затем они с Сережей помогли голому Штаубе забраться в куб.
— Есть... — пробормотал Штаубе из куба.
Ольга поместила грань на прежнее место, закрывая Штаубе. Сережа подал ей молоток и четыре гвоздя. Она вставила гвозди в четыре отверстия по углам верхней грани и прибила грань к кубу.
— Как? — глухо донеслось из куба.
— Держу, держу, — ответил Ребров, расставляя ноги пошире. Ольга легла между его ногами лицом вниз. Сережа лег своей спиной на спину Ольги.
— Все! — громко произнес Ребров. Штаубе откашлялся и заговорил:
—54,18,76,92,31,72,72,82,35,41,87,55,81,44,49,38,55,55,31,84, 46,54,21,13,78,19,63,20,76,42,71,39,86,24,91,23,17,11,73,82,18, 68,93,44,72,13,22,58,72,1,83,24,66,71,62,82,12,74,48,55,81, 24,83,77,62,2,29,33,71,99,26,83,32,94,57,44,64,21,78,42,98, 53,55,72,21,15,76,18,18,44,69,72,98,20. Затем заговорила Ольга:
— Сте, ипу, аро, сте, чае, пои, сте, гое, ува, сте, ого, ано, сге, зае, хеу, сте, ача, лое, сте, эжэ, ити, сте, аву, убо, сте, ене, оло, сте, одо, аве, сте, иже, аса, сте, уко, лао, сте, шуя, саи, се, нас, яко, сте, диа, сае, сте, ира, сио, сте, ява, юко, сте, зао, мио, сте, хуо, дыа, сте.
После Ольги заговорил Сережа:
— Синий, синий, желтый, оранжевый, синий, красный, зеленый, зеленый, желтый, фиолетовый, голубой, красный, зеленый, фиолетовый, желтый, голубой, синий, зеленый, оранжевый, оранжевый, красный, фиолетовый, желтый, желтый, синий, голубой, красный, зеленый, синий, фиолетовый, голубой, оранжевый, оранжевый.
Потом запел Ребров:
— Соль, до, фа, фа, соль, ми, ре, ля, фа, фа, си, соль, до, до, си, соль, фа, ре, ля, ля, ми, си, до, ре, ре, фа, соль, си, ля, до, ля, фа, соль, ми, фа, ля, лЯ, до, ре, ми, си, фа, ля, соль, ре, ми, ля, до, ми, ля, ля, соль, до, фа, ля, си, ре, до, си, си, ре, фа, ми, си, до, соль, соль, до, фа, ля, си, ми, ми, ля, ре, до, ми, си, си; до, фа, ля, соль, ми, си, ре.
Сережа встал. Встала и Ольга. Они помогли Реброву опустить куб на пол. Ребров вынул руки из петель, взял стамеску и вскрыл прибитую грань.
— Оп! — Штаубе вылез из куба, запрыгал на одной ноге к протезу. Ольга помогла ему надеть протез и подняла с пола его длинные зеленые трусы.
ш
— А вот это я сам, Ольга Владимировна. Спасибо. — Он забрал у нее трусы, прислонился к стене и проворно надел их.
— Все прекрасно, — Ребров вынул из фанеры гвозди, пристроил грань на место. — Все, все хорошо, только, Сережа, произноси отчетливей, не глотай окончания.
— Ага, — Сережа, сидя на полу, натягивал носки.
— И резкость, резкость, — заметил Штаубе. — Резко и ясно. Раз! Раз! Раз!
Когда все оделись, Ребров посмотрел на часы:
— Так. Двинулись.
Они вышли в коридор, стали надевать верхнюю одежду.
— Генрих Иваныч, баллончики, — сказал Ребров. Штаубе достал из кармана три баллончика.
— Один у вас, два — нам с Ольгой Владимировной. — Ребров взял баллончик, Ольга взяла другой.
— А тряпки? — спросил Сережа, надевая шапку.
— Да! Тряпки! — спохватился Ребров. — В ванной. Он зашел в ванную и вернулся с четырьмя мокрыми шерстяными тряпками:
— Вот. Всем. И будьте внимательны, пожалуйста. В левой руке, зн